Будва в Первой мировой войне. Как город прожил 1914–1918 годы

2 августа 1914 года Паво Микула записал, какие ворота в Будве открыты. Большие, со стороны суши, закрыли. Малые ворота, которые он называет итальянским словом portello, оставили открытыми. У моря выставили двойной караул. Будванцу, которому в то воскресенье нужно было выйти из города или вернуться домой, этой записи хватило бы вместо военной сводки.

Через четыре дня Микула запишет, что на пароход сели двадцать семей. Через полтора месяца получит итальянскую газету, к тому времени устаревшую почти на две недели. В декабре станет искать полкило муки к Рождеству. Сохранившаяся часть его дневника обрывается 27 декабря 1914 года. Дальше рассказ подхватывают совсем другие люди: писарь, считавший солдат в госпитале, городская управа, сообщавшая о нехватке еды, и сын будванского торговца, записавший, как отец вернулся с войны.

Четыре дня между гарнизоном и рынком

До войны Будва и община Паштровичей относились к Которскому округу австро-венгерской Далмации. Черногорская граница проходила в горах. Если смотреть с берега, всё кажется близким: отсюда видно склоны, за которыми лежит Цетинье. Для властей путь из Будвы в горы был пересечением государственной границы. Зато далёкий Задар, куда увозили часть эвакуированных, был административным центром своей провинции.

Вечером 3 августа в бухту пришла «Зента», чтобы забрать солдат, служащих и часть гражданских. На следующий день городской начальник созвал жителей. Уходило имперское управление, а кому-то всё равно нужно было отвечать за ворота и за порядок на улице. По дневнику Микулы, главой управления выбрали того же Стевана Срзентича, обязанности распределили между комитетами, караул приняла местная молодёжь. Над крепостью подняли белый флаг. Оружие, прежде отобранное у жителей окрестных сёл, стали возвращать.

Запись за пятницу, 7 августа, уместилась в несколько слов: состоялся обычный рынок, новостей нет. За два предшествующих дня, по счёту Микулы, на двух судах выехало пятьдесят семей. Поэтому его «новостей нет» так дорого: после отъезда стольких соседей люди всё-таки пришли торговать в положенный день. Часть семей оказалась на другом берегу Далмации. Их путь мы проследили отдельно — из Будвы до убежища у Задара.

Газета от 4 сентября

12 августа, около девяти утра, черногорские части заняли городские ворота и казённые здания. На следующий день, пишет Микула, Срзентич сохранил городскую должность, теперь уже с черногорским наименованием. Ещё через день хронист честно пометил, что при передаче дел сам не присутствовал и знает о ней с чужих слов. Для маленького города, где почти все новости приходили через знакомых, он на удивление тщательно различал увиденное и услышанное.

17 сентября ему попался редкий независимый источник. Вернувшийся из Италии Стево Радженович дал ему миланскую Corriere della Sera от 4 сентября. Как подсчитал Микула, газет он не видел сорок семь дней. Из одного номера он узнал сразу о двух событиях: умер папа Пий X и избран Бенедикт XV. О смерти предыдущего папы до этого дня он даже не слышал. В том же номере писали об укреплениях вокруг Котора. Сведения о крепостях у себя в крае будванец теперь читал в газете, проделавшей путь из Италии.

Другие известия доставлялись прямо с воздуха. 12 ноября, по материалам, собранным историком Марко Янкетичем, с австро-венгерского самолёта сбросили листовки. Мужчин от семнадцати до сорока двух лет из Паштровичей, Спича и Грбаля призывали явиться на службу, угрожая в противном случае считать военными беглецами. На земле действовали черногорские власти. Для жителя пограничного села вопрос о подданстве мог в один день превратиться в вопрос о том, какой суд будет его судить.

Кукуруза из Пржно и хлеб с бывшей почты

В сентябре Микула отметил новое назначение знакомого здания: на бывшей почте устроили хлебный склад. В записи за 17 сентября он перечисляет звенья одной производственной цепочки. Кукурузу для войска мололи в маслодельческом кооперативе в Пржно и в Баре. Жители Маине рубили в Кремовице дрова для печей и армии, молодые будванцы работали у черногорских хлебных печей. В этом же кооперативе через двенадцать лет предложат собрать приезжих на курортный ужин. Адрес остался, а люди за столом и причина, по которой им нужна еда, переменились. Пржно и письмо о несостоявшемся ужине.

У военного интенданта получился бы другой рассказ о тех же печах. В приказе, который Янкетич приводит со ссылкой на дело № 2744 Ловченского отряда, суточную хлебную норму солдата увеличили с 375 до 600 граммов. Мяса полагалось 500 граммов. Приказ распространялся в том числе на посты в Паштровичах. Эти числа относятся к воинскому довольствию. Что ел в тот же день гражданский человек за стеной, по ним не узнаешь.

А в дневнике есть ответ хотя бы для одного такого человека. 20 октября хлеба не было, и Микула купил у солдата небольшой хлебец за 26 сольдо. К сочельнику он просил достать полкило муки для фритул — маленьких жареных пончиков. Человек из Режевичей передал ему масло и ракию, муки достать не сумел. Зато накануне Люба угостила его дюжиной ещё горячих фритул. Сам Микула купил полкило инжира, гости принесли лепёшку, капусту и колбасу, а вечером знакомые позвали его на рыбу. Так выглядит снабжение одного дома, если проследить праздничную еду до каждой руки, из которой она пришла.

Пять человек на Лазарете

В нынешнем Петроваце мыс у пристани легко узнать по каменным постройкам. В военной ведомости Кастел-Ластва разложена на посты. По сведениям Янкетича, на самом Лазарете дежурили пять человек. Дневной патруль в Ластве состоял из двоих, ночной — из четверых. У Свети-Стефана десять солдат несли охрану, трое из них постоянно выходили в патруль. Смена длилась сутки. Эти подробности сохранились в бумагах командования левого крыла Ловченского отряда.

В начале 1915 года в самой Будве числились 64 солдата и восемь нестроевых. В госпитале лежали пять раненых и девятнадцать больных. В тюрьме находились двенадцать человек. Это снимок одного момента, и на нём у гарнизонного врача больше больных, чем раненых. В ночь с 1 на 2 марта угроза пришла с другой стороны. Австро-венгерские корабли обстреляли порт Бара, высадившийся отряд поджёг продовольственный склад на причале. Подкрепление из Кастел-Ластвы прибыло поздно. Войну на этом берегу можно измерять и расстоянием, которое отделяло караул от горящего продовольствия.

Для тех, кто оставался в городе, даже знакомая лавка могла на несколько минут стать убежищем. 7 декабря 1914 года, около пяти вечера, Микула укрылся при налёте у Цветковича. Записал священника Радонича, учителя Марича, Матию Франету и других, оказавшихся там же. От одного человека сохранилась только фамилия Ковач. В донесении об авианалёте никто не стал бы перечислять этих людей. В дневнике из них на несколько строк складывается население одной будванской лавки.

Кто назначал цену солёной сардине

В январе 1916 года пал Ловчен, черногорская армия распалась, австро-венгерская администрация вернулась на побережье. Теперь по тому, где человек служил в предыдущие полтора года, решали его судьбу. Региональный каталог называет семерых добровольцев из этого края, приговорённых к смерти и расстрелянных на крепости Шпаньола в Херцег-Нови. В их числе были Саво Анджус, Лазар Срзентич и Джуро Зенович. Имена этой группы увековечили у монастыря Савина. Среди тех, кто успел уйти вместе с отступавшими, могли оказаться их соседи.

Для оставшегося в Будве мирного жителя смена власти дошла до мясной лавки. В фонде городской управы сохранились распоряжение об ограничении потребления мяса и предельные цены на октябрь 1916 года. За 1918 год каталог отдельно называет распоряжение торговцам о продаже солёной сардины и донесение управителя о тяжёлом положении с питанием жителей. На страницах 13–14 доступной копии перечислены документы и архивные шифры. Самих таблиц с ценами в этой копии нет. Зато виден выбор чиновника, которому приходилось разбирать продажу одного конкретного продукта в городе у самого моря.

О том, что забирала война, по-своему свидетельствует архив Прасквицы. Там за 1918 год учтены документы о реквизиции монастырских колоколов и их переплавке в Босански-Броде. В 1914-м Микула ещё записывал, к какому празднику звонит служитель в Будве. Через четыре года у соседней обители уже требовалось зафиксировать, куда увезли сам металл. Из обыкновенных звуков побережья у одного осталась история перемещения.

Трое Лукетичей

Шпиро Лукетич родился на Свети-Стефане в 1893 году. По семейному свидетельству историка Мирослава Лукетича, его призвали в австро-венгерскую армию и отправили на сербский фронт. Он перешёл на сербскую сторону и погиб в 1915 году. Семья так и не узнала места могилы. На родине его имя появилось на памятном источнике в Подличаке. Для семьи это оказалось единственным известным местом на побережье, где можно было прочесть имя погибшего на камне.

Лука, отец историка, к началу войны успел поработать в Америке и Мексике и вернуться в Будву помогать отцу в торговле. В 1914-м пошёл добровольцем в черногорскую армию. После падения Ловчена добрался до албанского порта Медова, переправился на итальянском судне в Италию, затем через Швейцарию попал на Салоникский фронт. Там занимался снабжением сербской армии. После войны вернулся за будванский прилавок.

Его брат Петар до войны учился в Америке. По рассказу племянника, в Салониках он работал в американском Красном Кресте. После войны занимался в том числе доставкой помощи детям в Черногории. В одной будванской семье сохранились три разных пути: неизвестная могила, возвращение к торговле и работа, которую пришлось продолжать после прекращения стрельбы. Мирослав записал их как потомок. Его рассказ особенно точен там, где семье самой пришлось жить с пробелом, — в вопросе о могиле Шпиро.

8 ноября по дороге из Браичей

В воспоминании Мило Любиши последние дни империи начинаются с недоумения: через Будванское поле двигались солдаты и военное имущество, а газеты почти ничего не объясняли. Одни жители видели отступление, другие думали, что идёт обычная смена частей. Из заключения в Граце через Загреб вернулся Давид Любиша. Он привёз сведения о народных советах, которые в землях распадавшейся монархии брали на себя управление. В Будве тоже образовали совет. На Дубовице и Топлише выставили караулы.

Мило запомнил женщин, готовивших казарму и постели, ленты на солдатских фуражках, украшенные ворота. По его воспоминанию, 8 ноября 1918 года около часа дня со стороны Браичей пришли пехотная рота и пулемётный взвод. Историк Милан Гулич подтверждает дату вступления сербского отряда в Будву и продолжает его путь: во второй половине следующего дня отряд встречали в Шкаляри у Котора. Общее движение войск и час встречи в одном городе дошли до нас из разных свидетельств.

За четыре года у ворот сменились караулы, флаги и государство. Дневник позволяет понять, почему городская история на этом не заканчивается. Для семьи из Задара оставалась дорога домой. Для Луки Лукетича — лавка, которую нужно было снова открыть. Для его родных в Подличаке — имя у источника. А в соседней Кастел-Ластве людям ещё предстояло собраться в читальне и выбрать имя своему городу. Их решение от 2 февраля 1919 года открывает следующую главу истории Петроваца.