Банкада Паштровичей: как суд у моря решал споры о земле, воде и чести

Дело о воде: 30 июля 1798 года

Вуко Петрица жаловался на Медиговичей: те занимают его владения, перекрывают пути и не дают пользоваться водой. В такой формулировке слышится история, знакомая любому краю с тесно соседствующими участками. Для земледельца дорога к земле и доступ к воде определяли, сможет ли он вообще пользоваться тем, что считает своим.

В начале акта указаны Свети-Стефан и имена четырёх судей: Антоние Суджич, Станко, сын покойного Стефана, Станко Миджор и Йово Кажанегра. Названы также капитаны и властела паштровской Банкады. Есть и существенная подробность: осмотреть спорные места попросили сами Медиговичи, ответчики по жалобе. Суд отправился в Луковицу вместе с капитаном Владиславом Дуймовичем. О том, шли они пешком или ехали, документ не говорит.

В опубликованном тексте перечислены способы разобраться в деле: осмотреть владения, рассмотреть купчие и прежние соглашения, выслушать доводы обеих сторон. Петрица представляет свои бумаги; Медиговичи — свои основания. У суда оказывается сразу несколько свидетельств: слова, документы и сама местность.

Решение сохраняет признанные покупки и договорённости, но запрещает препятствовать проходу и пользованию водой. Отдельно предстоит показать путь в местности Корита. Сторонам велено владеть принадлежащим им без раздора, под угрозой взыскания. Решение датировано 30 июля; 10 августа его огласили перед обеими сторонами. Запись оформил канцлер Стефан Чуда.

Этот акт опубликован в приложении № 24 книги Карло Драгутина Деклича. Его ценность — в подробностях процедуры. Суд не ограничился авторитетом старших: в тексте видны вызов ответчиков, осмотр земли, доводы обеих сторон, проверка документов и оглашение решения. По этим действиям можно судить о работе Банкады увереннее, чем по позднейшим похвалам её мудрости.

Что называли Банкадой

Банкада была общим судом паштровской общины. Её история связана с краем к юго-востоку от Будвы, с селениями вокруг Свети-Стефана, Режевичей и Кастел-Ластвы — нынешнего Петроваца. Здесь владения, родственные связи, пастбища и пути к морю образовывали тесный мир взаимной зависимости.

В исторических описаниях слово употребляют неодинаково. Иногда Банкадой называют судебно-управленческую коллегию, иногда сближают её с общим паштровским сбором — збором. Для понимания устройства полезно развести три вещи: собрание домохозяев, избираемые должности и разбирательство конкретного дела. Они были связаны, но не означали одного и того же действия.

Збор участвовал в избрании представителей и обсуждении общих вопросов. Судьи и другие должностные лица разбирали споры. Кроме них существовал избранный сторонами суд, которому участники заранее соглашались подчиниться. Поэтому слово «Банкада» стоит каждый раз читать в контексте: речь идёт о собрании, должностных лицах или суде, разбирающем определённый спор?

Дробни-Пиесак: берег как общественное место

Сегодня Дробни-Пиесак прежде всего воспринимается как пляж. В исторической памяти Паштровичей это ещё и место собраний. Деклич связывает общий збор с открытым пространством берега и с Видовданом, когда избирали должностных лиц. Так у бухты появляется другое измерение: сюда приходили по делам всей общины.

У открытого собрания был вполне практический смысл: выбор должностных лиц становился общим делом, а не только решением далёкой администрации. Но не следует дорисовывать эту сцену до современной демократии. Участие домохозяев не означало всеобщего избирательного права; представительство было связано с устройством домов и родственных объединений. Источники позволяют говорить о самоуправлении, но не о равном политическом голосе всех жителей.

Географию суда тоже не стоит сводить к одному пляжу. Решение 1798 года прямо называет Свети-Стефан, а выезд по делу ведёт в Луковицу. Дробни-Пиесак занимает особое место в традиции общего сбора, но деятельность Банкады проходила и в других местах. Суд следовал за спором, когда его нельзя было понять без осмотра земли.

Четыре судьи, двенадцать представителей и меняющиеся должности

В описании XVIII века фигурируют четыре судьи, двенадцать властелинов и два капитана. В общем изложении Деклича рядом с судьями и властелой названы два воеводы. Термины зависят от документа и времени: нельзя собрать их в одну вечную штатную таблицу, действовавшую без изменений несколько столетий.

Двенадцать представителей соотносятся с устройством паштровских племенных объединений. Это способ включить разные части общины в управление. Судья оказывался человеком из знакомой среды: он мог понимать местные границы, родство, обычай и последствия решения лучше приезжего чиновника.

У такой близости была и оборотная сторона. Судить приходилось тех, с кем связывали соседство, родственные обязательства и давние конфликты. Знание людей помогало разбирать дело, но могло мешать беспристрастности. История Банкады интересна именно этим напряжением: община хотела суда «своих» и одновременно нуждалась в решении, которому поверят обе стороны.

Ежегодная смена должностей была важным принципом, отмеченным в источниках. Практику каждой службы нужно рассматривать отдельно. Например, Деклич приводит сведения о канцлере, служившем много лет, тогда как отчёт 1766 года описывает ежегодное избрание канцлера. Норма, конкретная карьера и взгляд внешнего наблюдателя здесь не полностью совпадают.

Договор 1423 года: зачем общине было нужно своё правосудие

В приложении к книге Деклича опубликован договор от 4 апреля 1423 года между представителями Паштровичей и Франческо Бембо, действовавшим от имени Венеции. Уже первый пункт посвящён праву ежегодно избирать собственного князя, которого должен был подтвердить дож, и управляться в соответствии со своими обычаями и законами.

Такое требование касалось повседневной жизни. Вопрос о том, кто судит спор за землю, иногда ближе человеку, чем вопрос о далёкой столице. Сохранить своё разбирательство означало сохранить привычный порядок доказательств, местных посредников и людей, способных понять смысл старого соглашения.

Но договор предусматривал и обязательства. Представители Паштровичей обещали службу Венеции; текст отдельно оговаривает территорию и условия такой службы. В нём есть и просьба об убежище на соседних владениях республики в случае превосходящего военного нападения. Самоуправление существовало внутри отношений верности, защиты и службы.

Поэтому слово «автономия» здесь точнее, чем «независимость». Паштровичи добивались сохранения своего устройства под верховной властью республики. Как далеко простиралось это право на практике, видно уже из более поздних документов.

Где заканчивалась власть местного суда

В сводке отчёта 1766 года, приведённой Декличем, Банкада рассматривает гражданские споры, а на её решения можно жаловаться ректору в Которе. Уголовные дела отнесены к компетенции чрезвычайного провидура — венецианского должностного лица. Для этой эпохи документ рисует вполне определённую иерархию.

Между ранним договором и поздним описанием лежат столетия. Их формулировки о полномочиях нельзя механически сложить. В договоре выражены закрепляемые права, в административном отчёте — устройство, каким его представлял чиновник в конкретный момент. Изменения власти и практика управления требуют отдельного рассмотрения.

Вместе эти свидетельства показывают главное: местная юстиция была частью более широкой системы. Она обладала собственным весом, но не была последней инстанцией во всех вопросах. За береговым судом оставались Котор, провидур и государство, которое могло требовать исполнения своих решений.

Обычай, Законник и сила старой книги

Паштровское право соединяло писаные тексты с обычаем. Деклич рассказывает об обращении к правовой традиции Законника Душана и о переработке норм под местные условия. В повседневном споре большое значение имели также признанные способы поступать: как объявить продажу, кому дать преимущество при покупке, как добиться примирения.

Современные примечания к изданию 2025 года уточняют картину рукописей. С Паштровичами надёжно связывают Режевичский, или Загребский, список первой половины XVIII века и Богишичев, или Паштровский, список середины XIX века. Это поздние переписи и редакции правовых текстов, а не сохранившиеся оригиналы XIV столетия.

При переписывании закон продолжал жить. Устаревшие положения сокращали, оставшиеся группировали иначе; язык приближался к местной среде. В примечаниях отмечены локальные слова и итальянизмы. Для историка такие изменения особенно красноречивы: они показывают, какие нормы переписчик считал нужным сохранить и какими словами их могли понять читатели его времени.

Рассказы о Староставнике уходят ещё глубже — вплоть до древнеримских императоров. Сам Деклич допускает легендарность такого происхождения. Для общины древность могла служить доводом в пользу законности своих прав; для историка возраст конкретной рукописи и легенда о начале закона остаются разными вопросами.

Человек с пером и печатью

В рассказе о суде легко запомнить судей и забыть канцлера. Между тем именно он превращал принятое решение в документ, к которому можно было вернуться. Он записывал постановления, оформлял акты, удостоверял их печатью. Благодаря этой работе спор не исчезал вместе с голосами участников.

Деклич описывает записи на народном языке кириллицей и упоминает серебряную общинную печать. В актах встречаются устойчивые формулы, перечисления судей, заявления сторон. Имена и формулы здесь работают почти как реквизиты современного дела: кто присутствовал, что утверждала каждая сторона, на чём основано решение и кто отвечает за запись.

Это особенно важно для общества, где земля переходила между поколениями. Человек мог умереть, свидетели — разъехаться, память соседей — разойтись в деталях. Купчая, соглашение или приговор давали следующему спору точку опоры. В деле Петрицы и Медиговичей старые бумаги уже участвуют в новом разбирательстве: общинная память работает практически.

Земля, родство и право первого выбора

Продажа участка затрагивала больше людей, чем продавца и покупателя. В описании Деклича преимущественное право покупки сначала принадлежало ближайшим родственникам, затем соседям. Если они не воспользовались возможностью, после установленных объявлений имущество мог приобрести другой человек.

За этой последовательностью виден смысл земли для общины. Участок был связан с соседними владениями, доступом, наследованием и кругом родственников. Сделка меняла отношения вокруг него. Право первоочередной покупки помогало удерживать собственность в знакомой среде, хотя одновременно ограничивало свободу продавца выбрать любого покупателя.

Рядом стоят споры о путях, воде и пастбищах. Наличие собственности ещё не решало вопрос, как к ней пройти и чем пользоваться совместно. В акте 1798 года суд одновременно подтверждает владение и защищает доступ. Эта связка помогает увидеть старую ривьеру как обжитую территорию с пересекающимися правами.

Примирение: как сделать так, чтобы тяжба закончилась

Деклич различает постоянный общинный суд и суд, избранный самими сторонами. Участники заранее договаривались принять решение выбранных посредников. Смысл процедуры состоял в том, чтобы обе стороны признали способ разрешения конфликта ещё до того, как узнают результат.

В тесной общине проигравший не исчезал из жизни победителя. Они продолжали встречаться, пользоваться дорогами, вступать в родственные отношения, наследовать землю. Поэтому окончание дела означало больше, чем определение виновного. Нужно было создать условия, при которых спор не начнётся заново.

Особенно тяжёлой задачей было прекращение кровной вражды. Деклич описывает кровный умир — примирение, в котором участвовали семьи и посредники. В рассказах о процедуре фигурируют возмещение, публичные действия прощения, совместная трапеза и установление связей через кумовство или побратимство. Это описание обычая, а не протокол одного заседания Банкады; порядок и состав посредников нельзя считать неизменными для всех случаев.

Общий смысл таких действий понятен: разорвать цепь ответного насилия и связать стороны новым обязательством. Мир требовал признания со стороны тех, кто мог снова взяться за оружие. Однако примирение не следует путать с отсутствием принуждения. В деле 1798 года требование жить без раздора подкреплено угрозой наказания. Согласие, обычай и возможность взыскания действовали рядом.

Взгляд из Венеции: суд, которому чиновник не доверял

Венецианский административный текст 1766 года звучит совсем иначе, чем уважительное описание народного самоуправления. Он обвиняет местных должностных лиц в некомпетентности, зависимости, корысти и давлении при принятии решений. Автор недоволен порядком избрания и работой канцелярии.

Отмахнуться от такого свидетельства было бы слишком удобно. Оно ставит реальные вопросы: как община контролировала судей, что защищало слабую сторону, как распределялись сборы и доходы. Близость суда к людям могла означать доступность, но могла оборачиваться властью влиятельных семей.

В то же время это голос внешней администрации. В окружающем тексте обсуждаются меры усиления контроля и присутствия государственных сил. Резкая характеристика местного порядка поддерживает довод о необходимости вмешательства. Обвинения следует читать как позицию автора отчёта, а не как доказанный приговор каждому судье.

Рядом с этим текстом полезно держать дело 1798 года. Один источник сообщает о пороках системы; другой показывает осмотр земли, сопоставление бумаг и сформулированное решение. Они не отменяют друг друга. Вместе они позволяют отказаться и от идиллии безупречного народного суда, и от представления о полной неупорядоченности.

1797 год прошёл, а суд продолжал заседать

Венецианская республика прекратила существование в 1797 году. Но дело Петрицы и Медиговичей датировано следующим летом. Уже одно это не позволяет закончить историю Банкады последним днём её прежнего верховного государства.

Местные учреждения обладали собственной устойчивостью. Людям по-прежнему требовалось разрешать споры, признавать сделки и сохранять решения. Смена власти не убирала ни соседних участков, ни перекрытой дороги, ни потребности в понятном суде.

Деклич связывает окончание описанной им автономии с 1807 годом. Это исторический рубеж в его изложении, который не следует превращать без дополнительных документов в точную дату последнего заседания. Судебный акт 1798 года надёжно показывает продолжение работы; дальнейшая судьба отдельных полномочий требует прослеживания административных преобразований XIX века.

Как увидеть эту историю на Будванской ривьере

У Банкады нет одного здания, в котором помещается весь рассказ. На Дробни-Пиесаке вспоминают общий збор. Свети-Стефан назван местом судебного акта. Режевичи связаны с рукописной правовой традицией. Петровац и окружающий край помогают увидеть географию общины, где берег, селения и горные владения были частями одной жизни.

Такой взгляд меняет привычный маршрут по ривьере. Пляж становится местом общественного решения, монастырь — частью истории письменности, старая тропа — возможным предметом судебного спора. При этом конкретную сохранившуюся дорожку нельзя объявить той самой из дела Петрицы без отдельного исследования местности и документов.

Для продолжения полезны наши рассказы о Паштровичах и их общине, Петроваце и Кастел-Ластве и паштровичах, строивших жизнь в Венеции. Эти истории дополняют друг друга: устройство родной общины помогает понять, с каким опытом люди уезжали за море и какие связи сохраняли вдали от дома.

Главное наследие: возможность жить рядом после спора

Самая запоминающаяся деталь дела 1798 года — выезд суда. Судьи покидают место заседания, идут к спорным владениям и рассматривают их вместе с бумагами. Право проверяется на земле: здесь путь, здесь вода, здесь граница притязаний.

Банкада не была безупречной и не была современной демократией. Она выросла из устройства своего времени, с его родовыми связями, неравенством и зависимостью от более сильной власти. Но сохранившиеся решения показывают важную работу: перевести столкновение интересов в процедуру, довод и обязательство.

Спустя столетия спор о воде понятен без долгого перевода. Владеть землёй мало, если к ней нельзя пройти. Выиграть тяжбу мало, если завтра она продолжится насилием. История паштровского суда остаётся живой там, где за словами о привилегиях и автономии мы различаем эту трудную задачу — договориться о совместной жизни.